Композиторы XX века: как изменилась классическая музыка и с чего начать ее слушать

Когда мы говорим «классика», в голове чаще всего всплывает XIX век: Чайковский, Шопен, Брамс. А ведь большая часть классической музыки последних ста лет — это уже XX век. И звучит он совсем по-другому. Слушатель, привыкший к широкой романтической мелодии, включает Стравинского или Шостаковича, не находит привычной опоры в первые минуты — и закрывает плеер раньше, чем музыка успевает с ним заговорить.

Я часто говорю слушателям: это самая большая потеря в самостоятельном знакомстве с классикой. Композиторы XX века — Игорь Стравинский, Сергей Прокофьев, Дмитрий Шостакович, Клод Дебюсси, Морис Равель — оставили музыку, в которой есть и красота, и нежность, и драма. Просто язык у нее другой. Не хуже, не «сложнее ради сложности», а другой: с более резким ритмом, непривычными красками, иногда с тревогой там, где раньше мы ждали красивого разрешения.

Если научиться слышать этот язык, открывается огромная новая территория. И потом возвращаться к XIX веку становится даже интереснее: эпохи начинают разговаривать друг с другом. В этой статье разберем, что поменялось в музыке XX века, кто задает лицо эпохи и с каких коротких произведений удобнее всего начинать.

XX век в музыке — это не один стиль, а сразу несколько языков. Одни композиторы уходят в авангард: отказываются от привычной тональности, экспериментируют с тембром, ритмом и самой идеей «красивого» звучания. Другие остаются ближе к традиции, но насыщают ее новыми красками: резкими диссонансами, неожиданными оркестровыми поворотами, нервным ритмом. А кто-то возвращается к старинным формам, но говорит через них уже современным языком.

Если совсем коротко: музыка XIX века часто обращалась к чувствам и вела их к красивому пику. Музыка XX века чаще обращается к нервам, памяти, тревоге, внутреннему вопросу, на который нет простого ответа.

Это не значит, что XX век «сложнее» XIX. Он просто иначе устроен. С Чайковским и Бетховеном мы привыкли искать мелодию. С композиторами XX века стоит искать еще атмосферу, ритм, тембр, ощущение пространства. Мелодия тоже найдется — просто она не всегда будет петь так, как у романтиков.

Главная подсказка для начала: не бросайтесь сразу в самое радикальное. Шенберг, Веберн и додекафония — это уже глубокая академическая территория. Начинать лучше с музыки, где есть понятная опора: Дебюсси, Равель, Стравинский, Прокофьев, Шостакович. Сначала дайте уху привыкнуть, а потом сами решите, хочется ли идти дальше в авангард.

Чтобы услышать XX век, не нужно сразу учить теорию. Достаточно обратить внимание на три вещи, которые ухо замечает почти сразу: ритм, тембр и гармонию.

В романтической музыке XIX века ритм чаще всего поддерживает мелодию. Он помогает фразе дышать, идти, подниматься и опускаться. В XX веке ритм выходит на середину сцены и сам становится главным героем.

Самый известный пример — «Весна священная» Игоря Федоровича Стравинского (1882–1971). Премьера прошла в Париже в 1913 году и закончилась скандалом: публика свистела, кричала, спорила, не понимая, как вообще можно так писать для балета. Сегодня это одно из главных произведений XX века. Послушайте «Великую священную пляску» — пять минут жесткого, почти первобытного ритмического напора, после которого становится понятно, почему старый музыкальный мир вздрогнул.

Та же энергия есть у Прокофьева: в «Скифской сюите», в «Танце рыцарей» из «Ромео и Джульетты», в фортепианных сонатах. Ритм у этих композиторов уже не фон. Он спорит, толкает, наступает, иногда даже пугает. Как будто музыка перестала плавно идти и начала шагать тяжелее, резче, увереннее.

В XIX веке оркестр часто служил мелодии: краски подбирались так, чтобы фраза звучала ярче и выразительнее. В XX веке тембр сам становится смыслом. Композитор пишет не просто мелодию, а звук определенного цвета — и этот цвет уже рассказывает историю.

Клод Дебюсси (1862–1918) одним из первых услышал тембр как самостоятельный материал. В «Прелюдии к послеполуденному отдыху фавна» все начинается с флейты: ленивой, теплой, будто растворенной в воздухе. В «Море» звук становится почти живописью: волна, свет, движение воды, зыбкая линия горизонта. Это музыка, которую не столько «напеваешь», сколько рассматриваешь слухом.

Морис Равель (1875–1937) работает с тембром иначе. Его «Болеро» построено на одной теме, которая повторяется снова и снова, но каждый раз проходит через новые оркестровые краски. Смысл не в том, что мелодия меняется, а в том, как меняется ее освещение.

В музыке XIX века почти всегда есть ощущение «дома» — основной тональности, к которой музыка возвращается после путешествия. В XX веке многие композиторы начинают уходить от этого дома. Музыка может плыть, не закрепляясь в одной точке, или вообще отказаться от привычного центра.

У Дебюсси тональность размывается: звук будто висит в воздухе и не спешит никуда приходить. У Арнольда Шенберга и его последователей появляется додекафония, где все двенадцать звуков равноправны. У Стравинского разные тональности могут накладываться друг на друга, создавая тревожное, острое звучание. У Шостаковича тональность еще узнаваема, но внутри нее постоянно вспыхивают жесткие диссонансы.

Слушателю не обязательно знать все эти термины. Достаточно не пугаться, если музыка звучит непривычно. Это не ошибка и не «некрасивость». Это сознательный выход за пределы старого языка — попытка сказать о мире что-то, для чего прежней гармонии уже не хватало.

В XX веке много крупных авторов, и охватить всех сразу невозможно. Для первого маршрута я обычно выбираю пятерку: Стравинский, Прокофьев, Шостакович, Дебюсси и Равель. Через них хорошо слышно, насколько разной могла быть музыка прошлого столетия.

Игорь Федорович Стравинский (1882–1971) — один из самых влиятельных композиторов XX века. Он прожил долгую жизнь и несколько раз полностью менял свой музыкальный язык. Редкий случай: большой автор не остановился на найденной формуле, а будто несколько раз начинал сначала.

Ранний Стравинский — это балеты для Сергея Дягилева: «Жар-птица», «Петрушка», «Весна священная». В них слышны русские сказки, фольклор, жесткий ритм и совершенно новая оркестровая энергия. Потом начинается неоклассицизм: Стравинский обращается к старым формам барокко и классицизма, но наполняет их современным звучанием. А поздний Стравинский уже пробует серийную технику и входит в более сложную территорию.

Для первого знакомства лучше всего взять сюиту из «Жар-птицы», особенно финал. Это красивая, ясная, программная музыка, где еще есть сказка, блеск, понятная драматургия и торжественный финальный свет. После нее можно идти к «Петрушке», а уже потом — к «Весне священной», когда ухо будет готово к более жесткому ритму.

Стравинский жил в России, Швейцарии, Франции, США, а похоронен в Венеции рядом с Дягилевым. Эта география многое объясняет. Он и в музыке был человеком нескольких стран и эпох: не изменял себе, а все время менял угол зрения.

Сергей Сергеевич Прокофьев (1891–1953) — одна из главных фигур русского XX века. Виртуозный пианист, автор симфоний, балетов, опер, фортепианных концертов и знаменитой сказки «Петя и волк». Прокофьев — как дерзкий рассказчик, который даже в самых острых местах не теряет ясности.

Ранний Прокофьев любит резкость, иронию, неожиданный поворот. В «Скифской сюите» и фортепианных сонатах он может быть почти вызывающим. Но рядом с этим у него всегда есть мелодия, форма, сюжетная логика. Даже когда музыка кусается, она все равно ведет слушателя за руку.

Главные произведения зрелого Прокофьева — балеты «Ромео и Джульетта», «Золушка», кантата «Александр Невский», Пятая и Седьмая симфонии. Особенно хорошо начать знакомство с Прокофьевым с его балетов: у него слышен характер каждого героя, даже если вы не читали либретто.

Начинать лучше с «Танца рыцарей» из «Ромео и Джульетты». Четыре минуты — и вы уже понимаете, что такое Прокофьев: потом можно переходить к симфониям и фортепианным концертам.

Дмитрий Дмитриевич Шостакович (1906–1975) — самый драматический композитор XX века. Он прожил всю жизнь в Советском Союзе, пережил травлю, страх, официальное признание, внутреннее сопротивление и написал музыку, в которой почти всегда есть второй план. Даже когда она кажется простой, за ней что-то стоит.

Главные его произведения — 15 симфоний и 15 струнных квартетов. Для XX века эти циклы значат очень много: как будто композитор всю жизнь вел два дневника — один большой, публичный, симфонический, другой тихий, камерный, почти личный. Пятая, Седьмая «Ленинградская», Восьмая, Десятая, Тринадцатая «Бабий Яр» — это не просто музыка, а разговор о человеке внутри истории.

Шостаковича не всегда легко слушать сразу. В его музыке много иронии, боли, скрытого напряжения. Только его музыку слушать лучше не фоном. У Шостаковича за внешним жестом почти всегда прячется еще один слой: горький, тревожный, человеческий. Его музыку лучше открывать, когда есть силы вслушиваться.

Клода Дебюсси (1862–1918) и Мориса Равеля (1875–1937) часто ставят рядом и связывают с импрессионизмом, хотя сами они этот термин не очень любили. Но слушателю он все равно помогает: в их музыке действительно много света, воздуха, оттенков и тонкой работы с цветом.

Дебюсси — это акварель. «Лунный свет» из «Бергамасской сюиты», «Прелюдия к послеполуденному отдыху фавна», «Море» — музыка, которая никогда не идет по прямой. Она мерцает, плывет, растворяется. Это самый мягкий вход в XX век для тех, кто привык к романтикам: язык уже новый, но без резкой агрессии.

Равель — скорее гравюра или ювелирная работа. У него все выстроено точно, блестяще, почти инженерно. «Болеро» держится на одной теме, но за счет оркестровки превращается в огромную волну. «Игра воды» действительно звучит как вода, а оркестровка «Картинок с выставки» Мусоргского показывает, как чужую музыку можно заново осветить оркестром.

Для первого знакомства возьмите «Лунный свет» Дебюсси и «Болеро» Равеля. А потом можно идти к «Морю», фортепианным пьесам Дебюсси и концертам Равеля, особенно к концерту для левой руки, написанному для пианиста Пауля Витгенштейна, потерявшего правую руку на войне.

После первой пятерки можно расширять карту. Александр Николаевич Скрябин (1872–1915) — мистик, философ, автор поздних фортепианных сонат и «Поэмы экстаза», в которых уже слышно, как романтизм начинает превращаться во что-то совсем новое.

Альфред Гарриевич Шнитке (1934–1998) — уже другая половина XX века. Его главный прием — полистилистика: рядом могут звучать барочный жест, романтическая интонация и жесткий современный диссонанс. Как будто разные эпохи попали в одну комнату и начали спорить.

Можно было бы добавить Бриттена, Мессиана, Лигети, Кейджа, Гласса. Но для начала достаточно пятерки главных и трех дополнительных имен. XX век лучше открывать не списком, а маленькими участками: один композитор, одно произведение, один отклик.

Десять произведений, через которые удобнее всего входить в эпоху. Каждое идет от трех до пятнадцати минут, общая длительность примерно час чистого звучания.

• Клод Дебюсси, «Лунный свет» из «Бергамасской сюиты» (1905). Пять минут спокойной фортепианной музыки. Самый мягкий вход в эпоху;
• Клод Дебюсси, «Прелюдия к послеполуденному отдыху фавна» (1894). Десять минут тембровой магии – соло флейты, на которое мягко накладывается оркестр;
• Морис Равель, «Болеро» (1928). Пятнадцать минут одной темы с постоянно нарастающей оркестровой динамикой. Эффект почти гипнотический;
• Морис Равель, «Игра воды» (1901). Пять минут блестящей фортепианной техники. Музыка, в которой действительно слышен плеск воды;
• Игорь Стравинский, финал из сюиты «Жар-птица» (1919). Шесть минут торжественной музыки русского периода. Программная и легко запоминающаяся;
• Игорь Стравинский, «Великая священная пляска» из «Весны священной» (1913). Пять минут чистого ритмического напора. Эпохальная музыка XX века;
• Сергей Прокофьев, «Танец рыцарей» из «Ромео и Джульетты» (1935). Четыре минуты узнаваемой драматической темы;
• Сергей Прокофьев, Симфония №1 «Классическая», первая часть (1917). Шесть минут неоклассической ясности – Прокофьев в иронично-классическом ключе;
• Дмитрий Шостакович, вальс из «Сюиты для эстрадного оркестра» (около 1956 года). Три минуты светлой ностальгической музыки;
• Дмитрий Шостакович, Симфония №7 «Ленинградская», начало (1941). Десять минут начала одной из главных симфоний XX века.

Этот маршрут охватывает пять ключевых композиторов и несколько разных направлений: импрессионизм, ритмическую революцию, неоклассицизм, советскую симфоническую школу. Слушайте по одному произведению за раз, без телефона и параллельных дел. А после каждого можно записать две-три фразы: что зацепило, что показалось странным, к чему хочется вернуться. Через пару месяцев у вас появится собственная карта XX века — гораздо живее любого учебника.