Модест Мусоргский и «Картинки с выставки»: история одного гениального заблуждения

Есть шедевры, название которых мы привыкли воспринимать слишком буквально. Скажешь «Картинки с выставки» — и в голове сразу возникает понятная сцена: Модест Мусоргский неспешно прогуливается по галерее, разглядывает десять полотен художника Виктора Гартмана и с аккуратностью иллюстратора переводит каждый рисунок в фортепианную пьесу. Получилась этакая аудиоэкскурсия по залам с гидом у рояля.


Только реальная история гораздо глубже, драматичнее и эмоциональнее!
Гартман был не просто автором картин, а одним из самых близких и близких по духу друзей Мусоргского. В 1873 году художник внезапно скончался — ему было всего 39 лет. Для композитора это стало тяжелейшим ударом. Когда год спустя в Петербурге открылась мемориальная выставка Гартмана, Мусоргский часами бродил между экспонатами.

И прямо там, среди эскизов и рисунков, родилась идея, которая за три недели июньского творческого всплеска превратилась в фортепианный цикл. Только это не аудиогид по музею. Это памятник преданной дружбе и исповедь человека, пережившего утрату.

Виктор Гартман — фигура невероятного масштаба! Яркий художник, талантливый архитектор и этнограф из круга критика Владимира Стасова. Его буквально завораживала идея подлинного национального стиля. Гартман фонтанировал идеями: проектировал здания в истинно русском стиле, рисовал театральные декорации, придумывал фантастические костюмы и предметы изящного прикладного искусства.

В Мусоргском — бывшем блестящем гвардейском офицере, который бросил военную службу ради мучительного поиска нового музыкального языка, — Гартман нашёл родственную душу. Они оба искали в искусстве не заглаженную салонную красивость, а настоящую, живую русскую правду.

Внезапный уход Гартмана летом 1873 года от аневризмы подкосил Мусоргского.

Композитор с болью вспоминал один случай: во время обычной пешей прогулки по Петербургу Гартман вдруг остановился, страшно побледнел, прижался к стене дома и долго не мог перевести дыхание. Мусоргский тогда не придал этому значения, списав всё на банальное переутомление. После смерти друга его терзало жгучее чувство вины: почему он не понял, не догадался, что друг болен? В письмах Стасову композитор отчаянно восклицал, что с уходом Гартмана умерла часть его собственного сердца.

Внезапный уход Гартмана летом 1873 года от аневризмы подкосил Мусоргского.

Композитор с болью вспоминал один случай: во время обычной пешей прогулки по Петербургу Гартман вдруг остановился, страшно побледнел, прижался к стене дома и долго не мог перевести дыхание. Мусоргский тогда не придал этому значения, списав всё на банальное переутомление. После смерти друга его терзало жгучее чувство вины: почему он не понял, не догадался, что друг болен? В письмах Стасову композитор отчаянно восклицал, что с уходом Гартмана умерла часть его собственного сердца.

Чтобы увековечить память об архитекторе, неутомимый Стасов зимой 1874 года организовал в Императорской Академии художеств в Петербурге масштабную посмертную выставку.

Экспозиция получилась огромной: около 400 работ, созданных Гартманом за всю жизнь. Там были архитектурные чертежи, акварельные пейзажи из поездок по Европе, эскизы сказочных балетных костюмов, рисунки часов, подсвечников и даже ювелирных изделий. Мусоргский бродил по залам среди этих рисунков и искал способ сделать так, чтобы образы умершего друга не растворились во времени.

Идея перевести увиденное в звуки захватила Мусоргского с вулканической силой. Он сел за рояль и за три недели — с 2 по 22 июня 1874 года — на одном дыхании записал весь цикл!

В процессе работы Мусоргский взволнованно писал Стасову: «Гартман кипит во мне, как кипел „Борис“! Мысли и звуки в воздухе висят, едва успеваю царапать на бумаге...» Полное авторское название рукописи звучит невероятно пронзительно: «Картинки с выставки. Воспоминание о Викторе Гартмане». Главным словом здесь становится именно «воспоминание».

Если бы Мусоргский просто перекладывал рисунки на музыку, у него получился бы милый, но обычный набор пьес. Но он придумал гениальный ход, который связал разрозненные эпизоды в единую историю!

Между пьесами в цикле регулярно возникает одна и та же музыкальная тема — «Прогулка». Никакой картины «Прогулка» на выставке не было. Это музыкальное изображение самого посетителя, который переходит от одной рамы к другой. Мусоргский открыто признавался Стасову, что в интермедиях «Прогулки» во всей красе видна его собственная «физиономия». В результате в цикле появляются два главных героя: умерший художник Гартман (через свои работы) и живой композитор Мусоргский, который ходит по залу и вспоминает друга.

В самом начале «Прогулка» звучит размашисто, широко и утвердительно. В её нестандартном, истинно русском переменном ритме (то пять, то шесть долей в такте) отчетливо слышна неспешная, грузная походка человека.

Но самое удивительное происходит дальше: каждый раз, когда «Прогулка» возвращается после очередной картины, её интонации меняются! Настроение увиденного полотна остаётся в душе посетителя. Это поразительное открытие Мусоргского: не только мы смотрим на искусство — искусство меняет того, кто на него смотрит.

Первая картинка после вводной «Прогулки» — «Гном». В основе лежал эскиз ёлочной игрушки-щелкунчика для орехов, сделанной Гартманом в виде забавного неуклюжего карлика.

Но у Мусоргского из безобидной игрушки рождается настоящий тревожный психологический триллер! Клавиши фортепиано под его пальцами начинают спотыкаться, скрежетать, останавливаться в оцепенении и совершать судорожные прыжки. Мусоргский сразу заявляет: салонной красивости здесь не будет — будет огненная экспрессия.

После резких судорог «Гнома» музыка переносит нас в средневековую Италию. На рисунке Гартмана был изображён древний замок.

Мусоргский создаёт бесконечную, завораживающую мелодию песни трубадура. Фортепиано искусно подражает мерному покачиванию лютни. Одно изображение на бумаге благодаря музыке разворачивается в целую человеческую драму с щемящим ощущением ушедших веков.

Дальше выставка закручивается в настоящий калейдоскоп эмоций:

• В «Тюильрийском саду» звенят детские голоса, гам и ссоры нянечек с детьми на парижской аллее.
• В пьесе «Быдло» тяжеловесно, мрачно и неотвратимо накатывают огромные деревянные колёса польской повозки, запряжённой волами.
• А затем внезапно вспыхивает искромётный «Балет невылупившихся птенцов» — комический танец, вдохновлённый эскизом костюмов для детского балета, где маленькие танцоры изображали канареек, ещё не полностью освободившихся от яичной скорлупы!

Мусоргский виртуозно меняет масштабы — от тяжеловесной драмы до детского смеха за считанные секунды.

В этом эпизоде Мусоргский проявляет свой великий дар — умение создавать выпуклые, живые человеческие характеры. На выставке висели два карандашных наброска Гартмана, изображавших богатого и бедного евреев. В советских изданиях эта пьеса так и называлась — «Два еврея, богатый и бедный»

Мусоргский совмещает их в одном номере и заставляет «разговаривать»! Богач Гольденберг поёт басовито, вальяжно и весомо, а бедняк Шмуйле жалобно и суетливо заглядывает ему в глаза, задыхаясь на повторяющихся нотах. Под конец их темы сталкиваются одновременно. Получается невероятная театральная сцена без единого сказанного слова!

Мы оказываемся в бурлящей толпе французского рынка в Лиможе. Музыка буквально тараторит, сыплет пассажами и непрерывно перебивает сама себя!

Чтобы передать этот гомон, в рукописи Мусоргский вначале даже сделал по-французски забавные пометки о том, какие именно рыночные сплетни обсуждаются (правда, позднее он их вычеркнул):

«Большая новость: Г-н Пимпан де Панта-Панталеон только что нашёл свою корову Беглянку. — Да, сударыня, это было вчера. — Нет, сударыня, это было позавчера. Ну да, сударыня, корова бродила по соседству. Ну нет, сударыня, корова вовсе не бродила, и т. д. Большая новость: Г-н де Пюисанжу только что нашёл свою корову Беглянку. Но лиможские кумушки не вполне согласны по поводу этого случая, потому что г-жа де Рамбурсак приобрела себе прекрасные фарфоровые зубы, между тем как у г-на де Панта-Панталеона мешающий ему нос всё время остаётся красным, как пион».

В этой пьесе воплотилось главное творческое кредо Мусоргского: он всю жизнь был одержим идеей передать живую человеческую речь через музыкальные интонации. Он верил, что не мелодия должна диктовать слово, а живое слово рождает мелодию.

На Лиможском рынке фортепиано под его пальцами не просто играет — оно действительно сплетничает, торгуется и ругается!

Но вот шум рынка резко обрывается, и мы проваливаемся в глухую тишину. На акварели Гартмана был изображён сам художник, с фонарём спускающийся в парижские катакомбы, где штабелями сложены человеческие черепа.

После застывших тяжеловесных аккордов «Катакомб» начинается раздел с латинским подзаголовком Cum mortuis in lingua mortua («С мёртвыми на мёртвом языке»). К этим тактам сам Мусоргский оставил на полях рукописи поразительную ремарку: «Ладно бы латинский текст: творческий дух умершего Гартмана ведёт меня к черепам, взывает к ним, черепа тихо засветились».

И действительно, здесь снова возвращается тема «Прогулки», но теперь она звучит тихо, трепетно и прозрачно, как мерцание свечи. Человек, ходивший по выставке, находит способ поговорить с душой умершего друга. Это абсолютная кульминация всего цикла — момент преодоления скорби.

Из мрачных катакомб Мусоргский совершает оглушительный бросок прямиком в русский фольклор! Рисунок Гартмана изображал изящные часы в виде избушки на курьих ножках.

Но Мусоргский выбросил в сторону весь часовой механизм и устроил безумный, дикий полёт Бабы-яги в ступе! Музыка стучит, свистит, ломает ритм и несётся во весь опор, превращая набросок милых часов в истинный, первобытный русский эпос.

Без паузы, прямо из бесовского полёта Бабы-яги, мы вылетаем в ослепительный финал — «Богатырские ворота. В стольном городе во Киеве».

Гартман участвовал в конкурсе на проект главных городских ворот Киева. Конкурс отменили, проект так и остался на бумаге. Но Мусоргский взял и «построил» эти ворота в звуке! Финал звучит монументально, с гигантским колокольным звоном, праздничными переливами и молитвенными напевами. Архитектура, которой не существовало в камне, превратилась в один из самых величественных памятников русской музыки.

Вот здесь и кроется то самое «гениальное заблуждение» из заголовка! Нам часто кажется, что можно просто прийти в музей, взять 10 рисунков Гартмана и положить их рядом с нотами.

Как бы не так! Многие из экспонатов той выставки были распроданы, рассеяны по частным коллекциям или навсегда утеряны. Сегодня с пьесами цикла достоверно сопоставляется лишь крошечная часть сохранившихся набросков! Музыкальная память Мусоргского оказалась прочнее бумаги — именно его звуки спасли имя Гартмана для истории.

Есть ещё один удивительный парадокс. Мусоргский написал «Картинки с выставки» строго для фортепиано.

Но подавляющее большинство людей во всём мире узнало это произведение в оркестровой версии французского гения Мориса Равеля, сделанной в 1922 году. Равель раскрасил клавир совершенно невероятными оркестровыми красками: труба под сурдину у него пронзительно поёт в «Шмуйле», альт-саксофон надрывно плачет в «Старом замке», а в «Богатырских воротах» гремят настоящие колокола и медные духовые. Получился уникальный диалог двух великих композиторов сквозь полвека!

Мусоргский обогнал своё время так сильно, что современникам его прорывные гармонии казались попросту «дикими» и «неумелыми». Представьте: его грандиозную симфоническую картину «Ночь на Лысой горе» возмущённые критики окрестили «оргией уродства»!

После смерти Мусоргского его заботливые друзья — прежде всего Николай Римский-Корсаков — пытались «причесать» и сгладить его шершавые партитуры, чтобы их хоть кто-то соглашался исполнять. И только в XX веке французские импрессионисты во главе с Дебюсси ахнули, услышав оригинального Мусоргского: «Это же абсолютно другая музыка!». Сегодня пианисты играют именно первозданный, авторский фортепианный текст — дерзкий, бескомпромиссный и новаторский.

Цикл был создан в состоянии сумасшедшего творческого подъёма всего за три недели — с 2 по 22 июня 1874 года.

Они созданы в память о художнике и архитекторе Викторе Гартмане, друге Мусоргского.

Да! Это была огромная мемориальная выставка в Петербургской Академии художеств 1874 года, организованная Владимиром Стасовым после смерти художника.

Она изображает самого Мусоргского, переходящего от одной картины к другой. Интонации «Прогулки» чутко меняются в зависимости от настроения предыдущей пьесы.

Сохранилась и идентифицирована только часть работ, связанных с пьесами цикла. Местонахождение многих произведений Гартмана неизвестно.

Самую блестящую и известную оркестровку создал французский композитор Морис Равель в 1922 году.

Нет, оригинальный цикл написан исключительно для фортепиано.