Каждый декабрь миллионы людей по всему миру возвращаются к «Щелкунчику». Этот балет давно стал частью новогодних и рождественских традиций — наравне с елкой, мандаринами и боем курантов. Но мало кто задумывается, какой долгий и непростой путь прошла эта история, прежде чем зазвучала музыка Чайковского. От мрачноватой немецкой сказки до главного праздничного балета в мире — в этой истории хватает неожиданных поворотов.

История Щелкунчика начинается задолго до Чайковского - в Германии начала XIX века. Именно там родился литературный первоисточник, который со временем превратился в одну из самых узнаваемых историй в мировой культуре.

В 1816 году немецкий писатель Эрнст Теодор Амадей Гофман опубликовал сказку «Щелкунчик и Мышиный король». Это было произведение скорее для взрослых, чем для детей. Гофман наполнил текст мрачными образами, философскими подтекстами и характерной для его стиля игрой между реальностью и фантазией.

Главная героиня Мари получает в подарок на Рождество деревянную игрушку для колки орехов - Щелкунчика. Ночью он оживает и ведет армию игрушек в бой против Мышиного короля. Под слоем волшебной сказки Гофман спрятал размышления о природе воображения и о границе между сном и явью.

При жизни автора сказка не вызвала особого интереса у читателей. Слишком уж непривычным был ее тон - не вполне детский, не вполне взрослый.

Уже после смерти Гофмана за сюжет взялся Александр Дюма. В 1844 году он написал собственную версию «Щелкунчика». Главные герои и общая канва остались прежними, но тональность заметно изменилась. Дюма убрал философскую тяжеловесность, сделал повествование легким и приключенческим. Именно его пересказ позднее лег в основу балетного либретто.

Россия познакомилась с Гофманом раньше, чем можно подумать. И к моменту создания балета эта сказка была здесь уже хорошо известна.

В 1830-х годах в России начали активно переводить Гофмана. Современники вспоминали: «На серьезных молодых людей того времени электрически действовал автор фантастических сказок Гофман».

Первый перевод сказки сделал писатель Владимир Бурнашев. Он назывался «Кукла, господин Щелкушка». Потом появились другие варианты: «Щелкун и Мышиный король», «Грызун орехов», «Человечек-щелкушка». Каждый переводчик искал свой способ передать немецкое слово Nussknacker.

К концу XIX века история Щелкунчика прочно вошла в русскую культуру. Сказку читали детям, ее пересказывали в журналах. Когда Чайковский получил заказ на балет, он работал с сюжетом, который публике был уже знаком и любим. Это важный момент: композитор не открывал новую историю, а давал музыкальное воплощение тому, что уже жило в сердцах слушателей.

Путь от замысла до премьеры занял около двух лет. И этот путь был далеко не гладким.

В 1890 году дирекция Императорских театров сделала Чайковскому масштабный заказ: одноактная опера «Иоланта» и двухактный балет «Щелкунчик» для постановки в один вечер. За основу либретто взяли версию Дюма - она лучше подходила для сценического воплощения.

Чайковский приступил к работе, но без особого восторга. Он писал брату Модесту: «Я работаю изо всей мочи и начинаю примиряться с сюжетом балета». Сюжет казался ему слишком детским, слишком легковесным для серьезной музыки.

Хореографию должен был ставить великий Мариус Петипа. Он составил подробный план балета - расписал каждую сцену, каждый танец, указал характер музыки. Но завершить работу Петипа не смог: он тяжело заболел. Постановку по его сценарию и подробным указаниям осуществил второй балетмейстер Мариинского театра Лев Иванович Иванов.

Создание музыки растянулось надолго. В 1891 году Чайковского пригласили в США - дирижировать на торжественном открытии Карнеги-холла. От такого приглашения не отказываются. Но у славы есть и обратная сторона: совершенно некогда сочинять.

Вернувшись из Америки, Чайковский засел за балет вплотную. Работал буквально сутками. Жаловался, что даже во сне ему кажется, будто бемоли и диезы делают не то, что им положено. Сроки поджимали, нервы были на пределе. Но музыка рождалась - и какая музыка.

Долгожданная премьера состоялась в декабре 1892 года. Реакция оказалась неоднозначной - как это часто бывает с произведениями, которым суждено стать великими.

6 декабря 1892 года на сцене Мариинского театра в Петербурге прошла премьера «Щелкунчика». Зал был полон. Декорации и костюмы поражали роскошью. Музыка Чайковского звучала совершенно по-новому - он использовал челесту, инструмент с хрустальным, волшебным звучанием, который тогда был в диковинку.

Император был в восхищении. Чайковский вспоминал: «Государь был в восхищении, призвал в ложу и наговорил массу сочувственных слов». Но критики нашлись и тут. Кто-то писал, что «балет не удовлетворяет ни одному из требований балетных постановок».

Чайковский отнесся к этому спокойно: «Я к этому вполне равнодушен, ибо не впервой, и я знаю, что все равно возьму свое». И ведь оказался прав - тысячу раз прав.

Сегодня «Щелкунчик» и Рождество неразделимы. Но так было не всегда. Что же превратило балет в главный праздничный символ?

Чайковский создал музыку, которая передает саму суть зимнего волшебства. Вальс снежинок, танец Феи Драже, марш - каждый номер вызывает ощущение праздника и чуда. Действие происходит в рождественский сочельник, и музыка усиливает это ощущение тепла, уюта и ожидания чего-то необыкновенного.

В XX веке «Щелкунчик» покорил весь мир. В 1954 году Джордж Баланчин поставил свою версию в Нью-Йорке, и балет стал неотъемлемой частью американского рождественского сезона. Сегодня только в США ежегодно проходят сотни постановок. Для многих балетных трупп декабрьские показы «Щелкунчика» - главный источник дохода за весь год.

Музыка Чайковского звучит в фильмах, рекламе, на катках. Мелодии из «Щелкунчика» узнают даже те, кто ни разу не был в театре.

Путь «Щелкунчика» от мрачноватой сказки Гофмана до мирового рождественского символа занял почти век. Гофман придумал историю, Дюма сделал ее легкой, а Чайковский - бессмертной. Балет, который композитор писал через силу и жаловался на сроки, стал одним из самых исполняемых произведений в истории музыки. Иногда великие вещи рождаются именно так - не в порыве вдохновения, а в упорной ежедневной работе, когда бемоли и диезы наконец делают то, что им положено.